19:08 

Нигилист Обсессивный
Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У не­го ка­кая-то стран­ная улыб­ка. У его ма­те­ри не бы­ло та­кой улыб­ки. Il rit toujours.
Фэндом: Достоевский Ф.М., "Бесы"
Название: Одержимость.
Персонажи: Эркель/Петр Верховенский.
Рейтинг: R
Предупреждения: насилие.

– Но как же так, господа? - в который раз растерянно спрашивал Виргинский, глядя на Петра Степановича, неуклюже лежащего без сознания в креслах. Лицо, носившее обычно выражение брезгливости, выражало теперь необъяснимое спокойствие, как это обычно бывает у крепко спящих. Руки Верховенского были связаны в локтях, для чего пришлось использовать моток бечевки, найденный Ариной Прохоровной в чулане. Со стороны могло показаться, что руки Верховенскому сломали, хотя эта мысль только лишь посещала некоторых из находящихся в комнате, и то — они не знали, будут ли вообще что-то ломать Петру Степановичу.
Виргинский всем своим видом выражал крайнее беспокойство, то и дело он начинал бормотать с намерением отговорить всех от рискованной затеи, но быстро замолкал, не доводя замышляемое до конца. Эркель выглядел немногим лучше: глаза до сих пор казались покрасневшими, да и вообще его лицо сохранило признаки недавнего плача. Неожиданное известие о человеке, который прежде вызывал у Эркеля безграничное восхищение, слишком подкосило молодого поручика. Впрочем, сейчас он смотрел спокойно, можно даже сказать, что мрачно, во всей фигуре его виднелась сильная внутренняя решимость.
Помимо них в комнате находились заметно притихший Лямшин, Липутин, Шигалев и Арина Прохоровна. Шигалев вел себя так же, как и обычно, не вызывая у окружающих никаких опасений насчет внезапной истерики, впрочем, этого и так было трудно от Шигалева ожидать. Арина Прохоровна не волновалась совсем, будто в ее доме и не собирались каким-нибудь изуверским образом повлиять на полицейского провокатора.
– Нашатырь бы, - сказала хозяйка дома, - а то заждемся, пока он сам.
– Господа, - снова начал Виргинский, - мы не совсем понимаем, что хотим сделать, я предлагаю отступить и не совершать глупостей. Хоть он и оказался провокатором, но...
- А вы, наверное, в Сибирь захотели, - заговорил молчащий до этого Шигалев.
- Но вы же не думаете, что поговорите с ним, и он вдруг передумает доносить на нас. Ведь если доноса не хотите, то вернее всего будет его... убить, - Виргинский осекся и замолчал, поняв, что сказал лишнее. Он уже стал беспокоиться о том, как отговаривать заговорщиков от убийства, но этого не понадобилось совсем.
– Убивать хлопотно, - угрюмо проворчал Шигалев, - надо придумать что-то другое. Липутин, что вы сидите, выпучив глаза? Побейте его по щекам, а то он в самом деле очнется нескоро.
Липутин, как-то слишком уж оглядываясь, словно стесняясь присутствующих, вялым и нерешительным движением ударил Петра Степановича по щеке, но это не вызвало у того никакой реакции.
- Да что вы, бить не умеете как следует? - с досадой проговорила Арина Прохоровна, отстранила Липутина и нанесла Верховенскому размашистый и звонкий удар по лицу. Мадам Виргинская бить умела, потому что Петр Степанович пришел в себя и быстро заморгал, пытаясь, видимо, сообразить, где он находится и почему все так странно напряжены. Попытавшись пошевелить руками, Верховенский вспомнил, как его скрутили, и злобно оскалился.
- Какого черта здесь происходит? - спросил он, ожидая немедленного ответа. Но Шигалев некоторое время мрачно глядел на Верховенского и только потом заговорил:
- Нам стало известно, что вы полицейский провокатор и готовы в любой момент на нас донести. Мы будем заставлять вас переменить свое решение.
Петр Степанович попытался засмеяться, изображая пренебрежение, но смешок прозвучал фальшиво и даже несколько жалко. Предполагаемый провокатор затих и стал смотреть то на Шигалева, который держал в руках весьма опасную в данной ситуации трость, то в угол комнаты, где сидел Лямшин, но Лямшин и сам старался не смотреть на происходящее, старательно отворачиваясь.
- Да скажите уже что-нибудь, Верховенский, - Арина Прохоровна не выдержала неопределенности ситуации.
- Никакой я не провокатор и никогда им не был! - сорвался Петр Степанович. - И доносить на вас не собираюсь! Вы совсем уж ополоумели и за свой поступок ответите! Комитет...
- Ложь, - меланхолично произнес Шигалев. Петр Степанович нервно сглотнул.
- Лямшин, - повелела мадам Виргинская, - сядьте за фортепиано. И играйте громче.
Лямшина не нужно было уговаривать, он был рад любой возможности, которая позволила бы ему не участвовать в ожидаемом мучительстве, и вот эта возможность представилась.
- И играйте ту, что у проезжего музыканта своровали, - едко добавил Липутин.
- Я вовсе ничего не воровал! - возмутился Лямшин, но развязывать конфликт не стал и принялся играть.
- Эркель, - приказал Шигалев, - побейте его по лицу, если хотите.
Эркель, ощущая в себе необъяснимую злость, подошел к Петру Степановичу и заметил, как дрожат его пальцы, но Верховенский, перехватив его взгляд, сжал кулаки и попытался спрятать руки за спину. Ухватив Петра Степановича за галстук, Эркель принялся наносить звонкие и обидные пощечины.
– Вот вам за брезгливость, вот вам!
Резко дернувшись вбок, насколько позволяло положение, Верховенский вывернулся из хватки Эркеля и тяжело задышал. Во взгляде его был виден гнев, на бледных щеках ярко горели красные пятна.
- Думаете, вам за это ничего не будет? - Эркель цепко ухватил его за волосы и стащил с кресел на пол. - Думаете, вам за это ничего не будет?!
- Хватит! - прошипел Петр Степанович, скривив лицо от боли. Эркель покачал головой, глядя на него, и разжал пальцы, однако отходить не стал. Несколько минут подумав, он наконец сказал:
– Становитесь на колени.
– Но нельзя же так, - умоляюще протянул Верховенский, - нельзя ведь... Вы ошибаетесь, я не имею никакого отношения к полиции, совсем никакого, когда же вы это поймете наконец? Отпустите меня, пожалуйста, отпустите!
- Я могу придумать что-нибудь куда более ужасное. Делайте, что говорят.
Теперь Верховенского не нужно было просить два раза. Неловко двигаясь, чуть не упав один раз, Верховенский выполнил то, что от него требовалось, и выжидающе посмотрел на Эркеля.
- Подлец.
- Я не провокатор, - жалобно пролепетал Петр Степанович, чувствуя, как рука Эркеля заползает в волосы. Поручик сцепил пальцы и несколько раз ударил Верховенского лицом об колено, тот от неожиданности вскрикнул и попытался отклониться, но на этот раз не удалось. Совершив около десяти ударов, Эркель довольно осмотрел растерянное лицо Верховенского, кровь, идущую носом и марающую сжатые белые зубы. Звуки Марсельезы весьма подходили к этой притягательной картине. Улыбнувшись, Эркель сильным ударом опрокинул Верховенского на пол. Тот неловко упал.
- Господа, мы не знаем меры, - заблеял Виргинский, - давайте остановимся, этого вполне достаточно...
- Не блажи, я тебе сказала, не блажи!
Перед носом Петра Степановича чернел мысок ботинка, в окровавленные ноздри ударил сильный запах ваксы.
- Целуйте.
- Пожалуйста, Эркель, не нужно этого, прошу вас, Эркель! Вы-то что на меня взъелись, вы-то почему?
Поручик не ответил, а только пнул Петра Степановича в область ребер. Верховенский понял, что ничего уже сделать нельзя, припал губами к мыску ботинка и быстро спрятал лицо, припав щекой к полу.
- Стыдно? - с вполне понятным ехидством в голосе спросил Эркель и тихо рассмеялся. Шигалев молча вложил в руки Эркелю трость, не говоря, что следует делать, потому что всё и так было ясно.
- Я не провокатор и не доносчик, - повторил испуганным голосом Петр Степанович, - я не собирался доносить!
Продемонстрировав Петру Степановичу трость, Эркель заметил, как у того влажно заблестели глаза и задрожали губы. Эркель провел набалдашником трости по спине Петра Степановича, которая мелко дрожала, как и все его тело.
- Пожалуйста, я прошу, - жалобно пролепетал Петр Степанович, - зачем вы меня мучаете?
Эркель нанес первый удар, Верховенский слабо застонал. Все время, пока его били, Петр Степанович тяжело втягивал носом воздух, то и дело зажмуривая глаза перед каждым новым ударом. Он сжимал зубы и пытался не кричать. Ситуация была унизительной, Петр Степанович и предположить не мог, что всё будет именно так, но сделать уже ничего не мог. Когда боль становилась особенно острой, он рефлекторно пытался уйти из-под удара и кричал, кричал, как последнее ничтожество. Унижающие шуточки Эркеля довели Петра Степановича до того, что он разрыдался и стал умолять его остановиться, но Эркель не останавливался, а продолжал бить, бить сильно, довольно вслушиваясь в рваные стоны Верховенского. Его забавили бесполезные попытки того увернуться.
Почувствовав усталость в локте, Эркель прекратил избиение и залюбовался испуганным пленным. Петр Степанович осознавал свое унизительное положение и рыдал не столько от боли, сколько от унижения и чувства бессилия.
- Вот теперь можно и поговорить с вами, Верховенский, - заговорил Шигалев, забирая у Эркеля трость, но поручик сверкнул глазами и тут же перебил его:
- Мало, - выпалил он, глядя блестящими глазами в пространство, - ему этого мало.
Арина Прохоровна хохотнула:
- А что еще вы можете предложить, Эркель?
Липутин поддержал хозяйку дома тихим хихиканьем, раскачиваясь на стуле и стараясь не вмешиваться.
- Надо изругать, - еще эмоциональнее выпалил молодой офицер и добавил с какими-то странными интонациями в голосе, - надо надругаться!
Сказанное оказалось неожиданным и впечатлило находящихся в комнате, Лямшин разом перестал барабанить по клавишам и резко обернулся ко всем. Виргинский начал нерешительно размахивать руками, будто желая возразить. Липутин с подозрением посмотрел в сторону избитого Петра Степановича и хихикать перестал. Спокойствие сохранили только Шигалев и Арина Прохоровна.
- И кто же будет это делать? - скептически спросил Шигалев, на что последовал краткий ответ Эркеля:
- Я.
- Знаете, а я не ожидал от вас, - обратился к поручику ошарашенный Лямшин.
- В таком случае, мы пойдем допивать чай, - вынес окончательный вердикт Шигалев, - а вы не калечьте его, Эркель, это будет излишне.
- Господа, господа, это уже переходит все границы, это изуверство!
Шигалев вышел из комнаты первым, за ним устремились двумя хвостами Липутин и Лямшин. Замыкала шествие Арина Прохоровна, ведущая за собой возмущенного, но слабо возражающего мужа.
Когда дверь захлопнулась за ними, Эркель перевел взгляд на Петра Степановича, который понял, что поручик не шутит, и дрожал от страха, определенно желая сейчас куда-нибудь уйти, пусть даже за эту возможность пришлось бы и заплатить дорогой ценой.
- Почему? - только и спросил Петр Степанович. - Почему?
- А я вам сейчас расскажу. Понимаете ли вы, кем вы были для меня раньше? - Эркель посмотрел ему в глаза, вплотную приблизившись к лицу Петра Степановича. - Понимаете ли вы, что я на вас с обожанием смотрел, что я даже стать равным вам никогда не мечтал, чтоб место ваше не занимать. Я ведь даже молчал при вас, чтоб ненароком не показаться лучше, чтоб не вызвать гнев. Я видел человека, который действительно имеет убеждения и всегда им верен. А потом я узнал, что вы им совсем не верны. Что вы продаетесь. Вам ведь определенно платят за это, правда?
Говорил он проникновенно, будто читал проповедь, однако ужас явственно читался во взгляде Верховенского.
- Эркель, я вас прошу, не совершайте ошибки, - умолял он сбивающимся голосом, - вам ведь даже доказательств не привели, вам ведь просто сказали, а вы поверили, как дурак. Я общему делу не изменял и даже не думал об этом, Эркель! Вижу, вы хотите силой, но не нужно так, умоляю вас, не нужно... Я сам могу, по-хорошему, и всё так, как вам надо, только скажите, что делать - я всё сделаю. Я понимаю прекрасно, что ничтожный человек и что вы меня презираете, но мучить меня не нужно, я очень этого боюсь. Обещаю, что слушаться буду беспрекословно и любому слову подчинюсь, только позвольте мне самому, пожалуйста!
– Вы скулите, как собака, - жестоко сказал Эркель и медленно принялся расстегивать пуговицы его жилета. Верховенский застыл в страхе, не смея пошевелиться. Он молчал, и слезы текли по его щекам. Эркель начал аккуратно гладить Петра Степановича по лицу, продолжая сохранять сосредоточенный и серьезный вид. Петр Степанович сморгнул и стыдливо отвернулся, стараясь не встречаться взглядом с Эркелем. Запустив руки под его рубашку, поручик ощутил выступающие ребра и мелкое дрожание тела.
– Пожалуйста, не нужно, - жалобно хныкал Петр Степанович, не имея, впрочем, никакой надежды.
– Вы крайне жалко смотритесь сейчас, - продолжал Эркель прежним тоном, - я помню, как вы тогда смеялись и пили коньяк, насмехались всячески надо всеми. А теперь вы лежите подо мной, с кровью на лице, и уже не гордитесь. И не зря: гордиться-то вам уже нечем, потому что вы, как пятикопеечная девка, которую на улицу за ненадобностью выкинули.
Сделав небольшую паузу в своей речи, Эркель достал из кармана черный фуляровый платок и, увидев недоуменный взгляд Верховенского, пояснил:
- Лямшин ушел. Шум нежелателен.
С этими словами он скомкал платок и засунул его в рот Петру Степановичу. Петр Степанович чувствовал прерывистое дыхание Эркеля у себя на лице, чувствовал невозможность что-либо сделать, и это было невыносимо. Он кричал от боли, от обиды, хоть и понимал, что выглядит весьма жалко. Эркель был будто пьян, он наваливался сверху и говорил Верховенскому на ухо жарким шепотом:
- Вы теперь намного ниже меня, а значит, что происходящее вполне закономерно и ожидаемо. Теперь уже вам никуда от меня не деться. Я ведь давно уже хотел это сделать, но мне ваш статус не давал, а теперь вас смешали с грязью, так и поглумиться не грех. Теперь я всё, а вы ничто, надоевшая вещь - ничего больше. Раньше вы играли нами, как пешками, а сейчас я делаю с вами все, что захочу, Петр Степанович, а вы и поделать ничего не можете, вы сейчас бессильны. Унизительно это вам, а?
Петр Степанович глухо мычал и пытался высвободиться, но Эркель совершенно не давал этого сделать. Верховенскому было стыдно от того, что он находится перед ним в таком положении. Наконец он устал вырываться, покорно замер и расплакался еще сильнее, чувствуя себя униженным из-за того, что не может ни сопротивляться, ни позвать на помощь.
Эркель был полон неимоверной, злобной радости, потому что Петр Степанович, бывший ранее примером для подражания, теперь находился в его власти, беззащитный и рыдающий. Слезы Верховенского и звуки, которые он издавал, распаляли похоть Эркеля еще сильнее. Зажав правой ладонью рот Верховенскому, он смотрел в его покрасневшие от слез глаза, но не чувствовал жалости.
Когда Эркель отвел душу, то заметил, что Петр Степанович только скользит по поручику мутным взглядом, будто не узнавая его. Равнодушно отреагировал Верховенский и на то, как Эркель вытаскивал у него изо рта платок и развязывал руки. Приведя в порядок себя и его, Эркель аккуратно усадил Петра Степановича в кресла и вышел из комнаты.

@темы: фанфикшн, Достоевский Ф. М.: "Бесы"

Комментарии
2014-09-18 в 23:38 

adam faulkner
А "voilà" это по-французски "провал" или я опять что-то не так понимаю? ©
Сразу после прочтения книги хотелось почитать про Эркеля и Петрушу, так что спасибо за сам факт фика:rotate:
Правда я одного не поняла, если Эркелю и правда не привели никаких доказательств измены Верховенского, почему он так легко повелся? Петр Степанович для него божество, он бы до последнего его защищал О_о Или ему хотелось, чтоб Верховенский оказался подлецом, а значит можно было над ним надругаться?:gigi:

2014-09-18 в 23:44 

Нигилист Обсессивный
Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У не­го ка­кая-то стран­ная улыб­ка. У его ма­те­ри не бы­ло та­кой улыб­ки. Il rit toujours.
adam faulkner, если говорить серьезно, то идея этого всего началась с шутки, и написать планировалось смешную нелепицу, но нелепица не получилась. Да и захотелось написать не про Ставрогина. Эркель был выбран, потому что остальные ну совсем уж ни рыба, ни мясо :)
Спасибо большое за хорошие слова. Может быть, я напишу еще что-то о них.
Тут есть такие варианты: 1) доказательства были, а Петруша нагло врет 2) доказательств не было, а Эркель дурачок. А ваш вариант вполне, да, вроде даже где-то в конце что-то подобное мелькает.

2014-09-18 в 23:50 

adam faulkner
А "voilà" это по-французски "провал" или я опять что-то не так понимаю? ©
Нигилист Обсессивный, откровенно говоря Эркель был влюблен в Верховенского, как тот в Ставрогина, канон так сказать:-D
О, это было бы замечательно, впрочем, я все ваши фики по Бесам люблю:heart:
Столько теорий и все вероятны, ох уж эти герои)))

2014-09-18 в 23:57 

Нигилист Обсессивный
Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У не­го ка­кая-то стран­ная улыб­ка. У его ма­те­ри не бы­ло та­кой улыб­ки. Il rit toujours.
adam faulkner, канон-то канон, но условия у меня несколько перевраны)

О, это было бы замечательно, впрочем, я все ваши фики по Бесам люблю

Это очень приятно слышать.

2014-09-19 в 21:26 

Добренькая Фея
Жить - разве это не значит питать несокрушимую веру в победу?
Зашла в сообщество, и, как оказалось, не зря!
Каждая работа по данному фандому — праздник.
Фанфик очень понравился, хотя при первом прочтении немного шокировал. В хорошем смысле :)
Бедный Петруша! Столько унижения и боли! Но вот именно таким он мне и нравится.

2014-09-19 в 21:35 

Нигилист Обсессивный
Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У не­го ка­кая-то стран­ная улыб­ка. У его ма­те­ри не бы­ло та­кой улыб­ки. Il rit toujours.
Добренькая Фея, Зашла в сообщество, и, как оказалось, не зря!
Каждая работа по данному фандому — праздник.


Благодарю)

Фанфик очень понравился, хотя при первом прочтении немного шокировал. В хорошем смысле
Бедный Петруша! Столько унижения и боли! Но вот именно таким он мне и нравится.


Хорошо, что шокирует, на то и был расчет. О да, он бедняжка и страдает больше остальных, потому что я его особенно люблю. Вам тоже нравится страдающий Петруша - это очень, очень прелестно.

2014-09-28 в 18:20 

MashaELECTRA
«Из огня — жизнь, из света — магия»
ооо как классноо)

2014-09-28 в 18:50 

Нигилист Обсессивный
Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У не­го ка­кая-то стран­ная улыб­ка. У его ма­те­ри не бы­ло та­кой улыб­ки. Il rit toujours.
MashaELECTRA, благодарю)

   

Русская Классическая Литература

главная