11:57 

Homo homini lupus est

рэй солнце. [DELETED user]
Автор: рэй солнце.
Название: Homo homini lupus est
Фэндом: Ф.М. Достоевский «Бесы» & «Бесы» (телесериал 2014 г.)
Персонажи: Ставрогин/Верховенский
Рейтинг: R
Размер: мини
Предупреждения: ООС и незаметное AU от канона



Несмотря на дурное расположение духа, Петр Степанович старался сохранять полное спокойствие и не выдавать себя ничем. Поезд прибыл в Петербург около полудня; Верховенский вышел из вагона и, крепко сжимая в левой руке крошечный сак и книгу, сразу же поспешил в сторону площади, где ожидал извозчик. Вид у него был крайне озабоченный, поскольку ему предстояло особенно ответственное дело. Задерживаться в городе надолго не представлялось возможным, потому что завтрашним утром отходил паром до Стокгольма.

Вопреки наивным упованиям Эркеля, Верховенский вовсе не намеревался возвращаться в губернию, которую ожидал новый переполох. Менее всего его мысли сейчас занимала та бесхарактерная кучка идиотов, ныне изнывающая от страха, потому как смертельно боялась оказаться заподозренной в преступлении; только наглое, совершенно бесцеремонное исчезновение Ставрогина волновало беспокойную голову. Требовалось немедленно разыскать его, хотя Верховенский, будучи человеком незаурядного ума, в глубине души осознавал, что немногое получит в случае обнаружения его подлинного местонахождения. И все же он не отказывался от своей затеи.

«С паршивой овцы хоть шерсти клок», - досадливо подумал Петр Степанович.

Погода была по-бестолковому теплая, непривычная для угрюмой северной столицы. Распускались робкими тусклыми цветками сливовые деревья, сумевшие пригреться под неласковым и равнодушным петербургским солнцем. Вода в реке шла рябью, смятым льном.

Извозчик остановился около дома на Садовой, где Николай Всеволодович прежде обитал с Лебядкиной. Раз или два Верховенский бывал здесь; он несколько раз постучал в дверь, ему открыл лакей в чистенькой ливрее; коротко с ним переговорив, Петр Степанович вернулся в экипаж, с каким-то бессмысленным остервенением сдергивая перчатки с бледных пальцев и едва удерживаясь от того, чтобы не выругаться сквозь зубы.

— На Фурштатскую! — крикнул он. Среди прочих вариантов оставалось у него несколько гостиниц, в которых можно было снять приличные комнаты, пара-тройка студенческих адресов; но ничего из этого ему не понадобилось.

Верховенский проскользнул в арку, за которой обнаружилась вереница небольших домов, отделанных с легким намеком на изящество; к одному был приделан полукруглый фронтон, что наводило на мысль о административном назначении здания. Седьмой нумер располагался рядом, он-то и нужен был Петру Степановичу. Парадная дверь оказалась отпертой, что позволило ему безо всякого труда отыскать нужную квартиру. Он настойчиво забарабанил в дверь, и через некоторое время ему отворили.

— Убирайтесь отсюда, — ясно проговорил Ставрогин и попытался закрыться, но Верховенский, найдя в себе неожиданные силы, схватился за нее, язвительно бросая:

— Решили прятаться? Не выйдет у вас, это я вам точно говорю. Шатов убит; думаете, избежите последствий? Думаете, искать вас не станут, все вам сойдет с рук? А? Если надеетесь на мой уговор с Кирилловым, так это лишь для отвода глаз, ложный след, чтобы остальных с толку сбить. Колесо-то уже завертелось, поползла трещина... слышите, Ставрогин?

Николай Всеволодович, не отвечая, пошел вперед. Негодование вскипело в груди Верховенского, вслед за тем рождая непривычное чувство отчаяния и разочарованности. Он побежал за Ставрогиным, следуя за ним по пятам, спотыкаясь о темную, высокую тень. Тот обернулся, удостоив несчастного Петра Степановича ясным и светлым взглядом, в котором нельзя было прочитать ни малейшей эмоции, ни единого помышления. Наружность его всегда говорила мало, или же отражала прямо противоположное тому, что было внутри. Верховенский знал это лучше многих, поэтому не обманывался понапрасну.

— Ну чего, чего вы добиваетесь? Что вы мучите меня, Ставрогин? Я за вами везде и всюду, я вам - все, а вы мне? Ну, коли бы вы молвили-с, что вовсе не желаете знать меня с самого начала, честнее бы вышло, как вы полагаете? Да разве увязался бы я за вами, ежели вы мне надежду не дали? Оставили бы вы эти романтические предрассудки, не играли бы в благородство, все равно вас насквозь видно...

— Взаправду? — вдруг спросил Николай Всеволодович. Половицы скрипнули под его ногами; он немного подался вперед, чтобы лучше слышать.

— Взаправду что? — нахмурился Верховенский, стаскивая с себя цилиндр, и тут же светлые волосы выбились из-под него; он их раздраженно смахнул со лба.

— Действительно видно меня насквозь? И вы можете рассмотреть, и каждый прохожий с улицы? Тогда плохо дело мое, — Ставрогин улыбнулся едва заметно и опустил голову вниз. Что-то его тяготило; но что?

— Э, потешный вы человек... что вы собираетесь делать? Доносить вы не станете... да?... это ведь не ваши, так сказать, хлопоты, вы птица другого полета...

До безобразия кривая усмешка отразилась на красивом лице Николая Всеволодовича. Он посмотрел на своего гостя как-то странно, чересчур пристально, от чего Верховенского передернуло; только тогда он с удивлением заметил, что Ставрогин мертвецки бледен, страшно худ, будто при смерти; точно какая-то болезнь поразила его, вытянула из него все живое, извлекла наружу тепло, напитала ядом кровь, и теперь тот — лишь бесцветная, тусклая оболочка, тонкая, не имеющая цены.

— Но, но; неужто убить себя желаете... — проговорил Верховенский. — А от моей пули не захотели...

— Теперь хочу, - обронил Николай Всеволодович. — Слушайте: я вам доверяю, я знаю, что вы способны, — он вдруг приподнял руки, отступая на шаг назад, заставляя Петра Степановича взволнованно округлить глаза, что свидетельствовало о неожиданности произносимых слов. — Сделайте то же, что намедни с Шатовым. И я не буду мучиться больше, и вы станете совсем свободны. Сам я не смогу, я слаб, трус. Не понимаю — как у Кириллова хватило воли...

Верховенский потерянно взглянул на него, открыл рот, чтобы что-то сказать, но отчего-то смолчал.

— Что вы медлите? Стреляйте, — нетерпимо и жестко потребовал Ставрогин. Будто эхо прошлось по комнате, отдаваясь от стен, застывая в воздухе, окутывая шелестящей пеленой. Ведомый им, Петр Степанович достал револьвер, сжал в руке, направил туда, куда нужно было. В голове было совсем пусто; он не совсем разумел, что делает.

В какое-то мгновение все прояснилось. Верховенский ощутил свое сердце тяжелым и плотным камнем, огромным булыжником, распирающим грудную клетку, что саднила от невыносимости сдерживать непосильную ношу.

— Я не могу, ей-богу! - вскричал он. — Я не могу.

Петр Степанович опустил револьвер, и в тот же момент предплечье пронзила жгучая боль; Ставрогин резко вывернул ему руку, заломив за спину. Все произошло так быстро, что среагировать не удалось.

— Черт возьми... что за спектакль вы разыграли? — злобно проговорил Верховенский.

Дуло револьвера многозначительно уперлось в его горло.

— Вы не хуже меня, хоть и дрянь. Мне стоит погибнуть, не вам; но я все равно застрелю вас, а затем себя.

Верховенский попробовал со всей присущей ему непосредственностью рассмеяться, но вместо этого прикусил себе язык от боли, пронзившей руку, которую держал Ставрогин. С победным ликованием тот вглядывался в побледневшее от мучений лицо.

— Вы себе идола создали и молитесь на него, как на Бога... значит, я ведаю жизнью вашей... а впрочем...

Теперь он приставил револьвер к груди Верховенского. Это была издевка, насмешка, немое утверждение своей силы, но не угроза. Смутная догадка мелькнула в голове Петра Степановича: а не с самого ли начала Ставрогин предполагал такое развитие событий? Словно в подтверждение его слов, тот стал быстро расстегивать пуговицы на рубашке, оттягивая за воротник, чтобы легкая ткань скорее разошлась в области ребер. Теперь уже Верховенский всей кожей ощущал прохладный металл оружия и чувствовал, как колкие слова, до недавнего времени готовые сорваться с уст, выплеснуться ядом, забылись намертво; остался только вяжущий, тягостный вкус на языке, будто после вишни, созревшей в мае.

Револьвер соскользнул к солнечному сплетению, и волна жгучего стыда захлестнула Петра Степановича с головой. Ставрогин небрежным движением, будто смахивая пылинку или насекомое, сбросил с плеч Верховенского льняной пиджак и распахнутую рубашку.

— Будет вам: уберите оружие, — хрипло произнес Петр Степанович подрагивающим ртом. — Довольно этого, в самом деле, вы как ребенок...

Николай Всеволодович швырнул револьвер на стол и схватил Верховенского за волосы, сжимая в сомкнутой ладони горсть мягких, светлых прядей.

— Низкое, подлое существо, бесхребетная тварь, вот вы кто. Я вам не имею права этого говорить, но кто, если не я...

— О; вы мое отражение, вы мой смысл; если угодно, то вы - истина, мной доведенная до абсурда... вы вправе заявлять свою волю, абсолютную волю, властвовать, совсем скоро, я вам обещаю... хотите, будет разврат, будет то, о чем боятся сказать, будет гадкая, дикая пошлость во всеуслышание... имена богов смешаются, соединятся в одно, или вовсе обратятся в прах... и все с нового начала, с основ... ваше слово... над иными словами... — шептал Петр Степанович, и язык у него заплетался, ноги подкашивались, больше не в силах держать слабое тело. Ставрогин с силой ударил его лицом об стену, чтобы тот очнулся.

Это в действительности отрезвило Верховенского; с изумлением он дотронулся дрожащими пальцами до рассеченного лба, с которого текла кровь, попадая на губы и нос. С легким наклоном головы несколько капель разбились о гладкую, скульптурно-восковую поверхность груди, словно вышедшей из-под кисти Корреджо. Кровоподтеки, принимая причудливые формы, завораживали, как завораживает всякого живого смерть.

Дышать было тяжело, и Верховенский ощущал себя по ошибке залетевшей в костер бархатницей, опаленной пламенем; окно было плотно заперто, и больше всего сейчас хотелось глотнуть ледяного воздуха, попасть в ветряную круговерть; ему казалось, что вот-вот он потеряет сознание, неспособный справиться с жарким, одуряющим возбуждением, переполнявшим его целиком. Ставрогин же изучал его долгим, пронзительным взглядом, ничего не предпринимая и с пытливостью наблюдая за тем, как отзывается все существо Петра Степановича на его прежние действия.

— Очень любопытно, — наконец проговорил он, — во мне так мало жизни, но сколько ее в вас!..

Приблизившись, Николай Всеволодович оттер кровь с высокого, бледного лба. У него были выхоленные, по-девичьи нежные пальцы, не знавшие грубой работы; Верховенский схватил его за руку, с алчущим, диким пристрастием вгляделся в открытую ладонь, поднял мутные глаза, коснулся губами запястья.

Дальше он не стал противиться. В комнате горько пахло штукатуркой и мылом. Было по-прежнему жарко; за стеной слышался грубоватый голос хозяйки квартиры, пришедшей совсем недавно, ослабевшие колени дрожали, и Верховенский мог чувствовать свое глухое сердцебиение, звучащее раскатистым, тревожным набатом. Он схватился за спинку дивана, ногтями вцепляясь в обивку, попытался отпрянуть, но не удалось; ладонь с нежными пальцами зажала ему рот, несколько раз он трепыхнулся, точно рыба, распластанная под ножом умелого мясника. Будто опоенный водкой, Петр Степанович не сознавал ничего, что происходило с ним. Дверь позабыли закрыть на ключ, и в любой момент к Ставрогину в комнату могли войти, с потрясением обнаружив картину самую грязную, безнравственную и дикую; о, разве можно было подумать, глядя на на Николая Всеволодовича, что тот способен на нечто подобное?

Все кончилось быстро; теплившееся внутри удовольствие внезапно вспыхнуло, прогорая от фитиля, перерастая из томительной неги в яркое, болезненное наслаждение, которое в один миг расплавило тугой обруч, стискивающий грудную клетку, а после угасло, словно кто-то резко задул свечу. Верховенский, превозмогая накатившую слабость, оторвал голову от подушки; Николай Всеволодович одевался, деловито застегивая рубашку на все пуговицы.

— Значит, не донесете, — весело пропел Петр Степанович, удобнее устраиваясь на диване.

— У меня другие намерения. Вам они не помешают, — отозвался Ставрогин.

Через какое-то время заглянула хозяйка, застав Николая Всеволодовича, пьющего чай за столом вместе со своим приятелем; последний, должно быть, был человеком уважаемым, возможно, только приехавшим из-за границы, уж больно по-щегольски он был одет. Вздохнув, женщина прикрыла дверь и вышла в коридор.

@темы: фанфикшн, Достоевский Ф. М.: "Бесы"

Комментарии
2014-07-17 в 12:16 

Белый Якобинец
Мир сгинул, я должен тебя нести.
Бывает что заходишь иногда в ленту, не ожидая от ноосферы особых подарков - а там такое. Мне кажется, я первый раз выдохнула только дочитав текст. Манифик! В настоящем смысле. :heart:

2014-07-18 в 12:04 

Нигилист Обсессивный
Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У не­го ка­кая-то стран­ная улыб­ка. У его ма­те­ри не бы­ло та­кой улыб­ки. Il rit toujours.
Это такое R, что аж NC. По крайней мере, по ощущениям.
А вообще, как я смотрю, фэндом не сразу подошел к откровенности, наверное, Федор Михайлович со своим слогом к такому не располагает. А у Вас так хорошо получилось совместить содержание и стиль повествования.
Снимаю шляпу, определенно.

2014-07-18 в 12:57 

рэй солнце. [DELETED user]
Chelsea Smile, mes remerciements! Mille fois :heart:


Нигилист Обсессивный, о, мне у Федора Михайловича надобно поучиться описанию эротических сцен. Глава «У Тихона» — это прямо-таки верх авторского мастерства ;)
Спасибо огромное! Я очень рада, что по ощущениям все же вышло похоже на рейтинг. Я к этому тщательно стремилась.

2014-07-18 в 13:23 

Нигилист Обсессивный
Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У не­го ка­кая-то стран­ная улыб­ка. У его ма­те­ри не бы­ло та­кой улыб­ки. Il rit toujours.
рэй солнце., и это определенно удалось.

2015-06-12 в 16:14 

Через какое-то время заглянула хозяйка, застав Николая Всеволодовича, пьющего чай за столом вместе со своим приятелем;
да как же вы пишите без клизмы и что бы запаха не было ? )) это ж всё-таки попа !! )) она конечно у многих многофункциональная, но про её прямое назначение забывать не стоит )). я например перед каждым анальным актом по часу душем промываюсь и шланг в себя на пол метра бывает засовываю. и ароматизированным гелем клизму делаю )

URL
   

Русская Классическая Литература

главная