17:08 

acta est fabula

рэй солнце. [DELETED user]
Автор: рэй солнце.
Название: Acta est fabula
Фэндом: Ф.М. Достоевский «Бесы» & «Бесы» (телесериал 2014 г.)
Персонажи: Ставрогин/Верховенский
Рейтинг: PG-13
Размер: мини
Предупреждения: AU от канона: Ставрогин не вешается, а вместо этого уезжает в Швейцарию, как и задумывал изначально.


Вымысл идолов - начало блуда, и изобретение их - растление жизни. Не было их вначале, и не вовеки они будут. Они вышли в мир по человеческому тщеславию, и потому близкий сужден им конец. (Прем. 14, 12)




Верховенский остановился перед неприметным домом, наполовину скрытым за миндальными деревьями, кустарниками, усыпанными крупными ягодами жасмина, и прочей порослью, особенно пышно цветущей в горах.
Никакого ограждения вокруг дома не обнаружились, да и калитка, через которую перемахнуть было проще простого, отпиралась с неожиданной легкостью. Здесь не ждали непрошеных гостей. Редкий человек мог находиться в подобном месте: обычно предпочитали селиться ближе к городу, ибо сие расположение обеспечивало достойное существование безо всякой нужды. Но даже в городе не было той жизни, к которой так привык Верховенский за последние месяцы своего пребывания в Швейцарии.
В Женеве, колыбели его студенческих лет, осталась суета и тревожная беготня: кантон Ури встретил его размеренностью и полным покоем.

Собственно, местечко казалось совсем уж опустелым, и с большей вероятностью можно было сказать, что хозяин дома давно его покинул. Но все же Петр Степанович решил не отступаться от своего, становясь прямо перед входной дверью и несколько раз постучав в нее. Для пущей убедительности он легонько пнул ее ногой, уверуя, что данное действие обязательно должно принести свой результат.
Прошло минуты две. Верховенский уже собирался разворачиваться, сетуя на то, что затратил столько времени на дорогу, но внезапно дверь распахнулась, заставляя гостя неловко попятиться назад.
Ставрогин выглядел точно так, как и год назад, когда они виделись в последний раз. Быть может, он немного схуднул в плечах и осунулся, но во всем остальном его облик не претерпел изменений. Дверь он придерживал одной рукой, второй же опирался об косяк. Петру Степановичу вдруг стало дурно, и он сглотнул, не отрывая взгляда от Ставрогина. Сердце его стремительно заколотилось, а потом безвольно трепыхнулось, словно рыба, идущая под нож, и замерло в груди окончательно.

— Опять вы, — Николай Всеволодович смотрел на него беспристрастно. — Так и знал, что мне не избежать вашего визита.

— И были доподлинно правы, — широко улыбнулся Верховенский, понемногу отходя от первого своего состояния. — Я нуждался в вашем обществе, и ноги сами привели меня сюда. Позволите?

— Если обещаете не задерживаться, — Ставрогин пропустил его внутрь, плотно закрывая дверь. — Нет мне резона с вами беседовать.

— А вы побеседуйте хотя бы из того соображения, что не стал бы я из Женевы на трех поездах добираться до вашего сиятельства, коли дело мое пустое...

На столе ровной стопкою лежали газеты, неподвижно стоял чайник возле занавешенного окна. Дом и внутри был пустым, мрачновато-стылым, выцветшим. При желании его можно было обжить, впустить свету, разбросать повсюду всевозможных безделиц, переменить мебель, но об этом никто не заботился; все пребывало в пыли, в сырости.

— Значит, ноги вас из Женевы сюда привели, вот как, — задумчиво сказал Ставрогин, подходя сзади.

— Да-да, — откликнулся Верховенский, привычно потирая ладони, обтянутые темным перчатками, прошел вперед, наклонился, заглядывая в камин; тот давно не топился. — Снимаю, знаете ли, небольшую комнатенку неподалеку от озера... там, конечно, раздолье, как сказал бы мой папаша, un paysage vraiment pittoresque... [1]

С сожалением Петр Степанович подумал о домике в Вильневе, о том, как он ходил под парусом в минувшем апреле, и здешняя обстановка показалось ему исключительно угрюмой и гнетущей.

— Опрометчиво.

— Да бросьте, Ставрогин, это ведь всем известная истина: человек сбивается с ног, пытаясь отыскать свою табакерку, переворачивает весь дом, мечется по дальним углам, а тем временем табакерка лежит у него под носом. Смекаете, в чем дело? Да и если бы я хотел затаиться, то мне бы это труда не составило. Я же вам говорил: я неуловим, — с усмешкою на бледных губах произнес Петр Степанович. Теперь им овладело какое-то странное, лихорадочное возбуждение, которое он едва ли мог скрыть. Словно юркое насекомое, двигался он быстро и беспорядочно, дышал часто, и, казалось, единственной своей персоной оживлял то застывшее место, в котором находился. Собеседник его, напротив, не шевелился, и глаза его были прикрыты.

— Кстати, о вашем отце. Мои соболезнования.

— А, полно вам, оставьте их при себе. Я не смог отправить письмо вашей матушке, сами понимаете, почему, такие уж обстоятельства... конечно, произошедшее его здорово потрясло, а папаша всегда был, как бы это объяснить, тонкой душевной организации. Я, безусловно, сожалею, пусть мы и столько лет порознь...

— Ой ли, — Ставрогин с тенью презрения взглянул на Петра Степановича; после чего отвернулся и вновь замер.

— Решительно никто не желает уверовать в мою искренность! Оно и верно, незачем; лгуном я был, лгуном и остался. Поймите, его смерть для меня не есть вопрос нравственный, я, быть может, в глубине души желал того, чтобы он умер. У него совершенно изнеженная натура, ваша матушка, уж простите за откровенность, избаловала его по самое некуда. Какой талант был, какой талант! Всякий под женской рукою делается приживальщиком, неблагодарным барчуком. Проку от него — словно с нищего старика грош...

Верховенский подцепил край шляпы, стаскивая ее с головы, и провел ладонью по волосам, приглаживая светло-рыжие вихры. Швейцария сделала из него окончательного денди, и обновки на нем смотрелись, будто влитые; и узкий серый костюм, и тщательно вычищенные ботинки цвета перезрелой вишни. Все эти вещи шли к его лицу необычайным образом.
Николай Всеволодович неожиданно пошевелился, проходя в середину комнаты, и уселся на край кресла, сцепив руки вместе и напрягшись в спине. Вот он уже напоминал хищника, притихшего в предвкушении атаки на вертлявую, бойкую птичку, которую не так-то просто поймать, если только она сама не залетит к нему в рот.

— Как, наконец, вы отыскали мой дом?

— А, Ставрогин, — небрежно махнул рукой Верховенский. — Я вас везде найду. Я по вашему следу иду, как пес, который за своим хозяином волочится.
— Все никак не успокоитесь. Что за дело вас привело?

— Дело, надо заметить, пока еще только намечается, то есть, оно мною продумано до последней мелочи, но с исполнением необходимо немного повременить, потому что я нуждаюсь в вашем слове, в вашей поддержке, — заторопился Верховенский, снимая перчатки, отодвигая стул и садясь напротив Николая Всеволодовича. — Поверите ли, находиться у штурвала, будучи за границей, оказалось сподручнее, нежели вариться во всеобщей каше. Есть одна газетенка... либерального характера... я ее выкупил, и теперь всем содержанием ведаю, сам определяю, что туда поместить. Никакой цензуры, разумеется: вы понимаете... В Петербурге сеть укрепляется, а то, что один узелок худым оказался, это ничего: прореху образованную заштопаем, новый узел завяжем, как придет время. У меня ниток много: со мной уже говорили из Парижа, из Мюнхена, далее не припомню, но люди идейные, право слово, убежденнее, чем покойный Алексей Нилыч, вожделеющие переворота, сумятицы... ну а мы потихонечку, ненавязчиво начнем распространять. В столице ходят всякие настроения, я перед тем, как отъехать в Женеву, неделю провел у местного прокурора. Каждый уважающий себя человек, вращающийся в свете, подписан на издания либеральные и социалистические, а знаете, знаете, почему? Такая сейчас мода — за завтраком, попивая кофе, листать статейки, а затем вдохновенно цитировать очередного Герцена... что говорят либеральные издания? Что? Либералы говорят, что в стране все дурно, и в самом деле — чиновники недовольны верхами, низы недовольны чиновниками; социалисты говорят, что вся власть должна быть в руках народа, больше того, что не должно быть никакой власти, а студентики подхватывают эту мысль с жадностью, точно сторублевую бумажку, которая на дороге валяется... — узкий рот Верховенского подрагивал.

Замедлившись на долю секунды, он ослабил галстук и продолжил:

— Вода камень точит: годок-два, и Россия станет осиным роем, готовым жалить, вы увидите, вы обязательно увидите. Сколько столетий мы ругаем, а объект нашего поругания вместо того, чтобы скукситься и забиться в угол, только полнеет, ширится... понимаете, Ставрогин, какова задача наша? О, я много слов вам сказал тогда; ведь я не отказался от них, не пустил по воздуху неприкаянными! Согласитесь: как хорошо, как славно пошло там, в провинции, жаль, что затухло на полпути; так то первая проба! Первый мазок на холсте, выполненный дрожащей рукой, неудачно взятая начальная нота!

— Вы сыграете фальшивый концерт, — преодолевая отвращение, отвечал Ставрогин.

— Вы со мной? Вы дадите свое слово, Ставрогин? Не просто слово, нет — клятву! Такие люди, как вы, должны клясться... — он дрожал от невыносимости держаться спокойно.

— Да почему же вы так уверены, что я, один раз отказавшись, пойду за вами теперь? Неужто я кажусь слепцом, который в поводыре нуждается? Вы безумец, Верховенский!

Это было последней каплей. Петр Степанович вскочил со стула, будто бы решительно намереваясь уйти, но тут же рухнул на колени, вцепившись обеими руками в ноги Ставрогина.

— Вы меня, меня на кон ставите! Без вас я пропаду, совсем сгнию, или чего хуже — помешаюсь, стану просить милостыни у добрых людей. Кто я, что я без вас, без вашего одобрения? Болтаюсь на краю оврага, одержимый идеей выбраться! Только вы можете меня сдержать, протянуть руку!

— Как жалко вы ведете себя, — процедил Ставрогин, не в силах теперь ни подняться, ни выставить за дверь бывшего приятеля, в загнанном взгляде которого читалась мольба, точно он и взаправду висел на краю пропасти, из последних сил стараясь не исчезнуть в бездне.

Верховенский едва ли не плакал.

— Вы эгоист, вы дьявол, вы человеконенавистник! Я это знал, я это с самого начала в вас предполагал. Я думал, что вы вместе со мной против всех обернетесь, а вы и ко мне спиной встали, мерзавец! Да, я был глуп, я голыми руками полез в костер, обжегся, но мог ли я знать, что все так случится? Вы же поддерживали меня, хотя бы минуточку, хотя бы одно мгновение, вы по доброй воле связались с таким подлецом, с такой мелочной тварью, как я, с иждивенцем, своих хозяев презирающим! Бьюсь об заклад, что вы меня раскусили... всего насквозь меня видели, а потом глумились над моими помышлениями. Что же, я сам этому был причиной, нечего теперь сокрушаться. Но я малого прошу, Ставрогин, самого малого: я буду выполнять всю грязную работу, я подставлюсь под самый болезненный удар, а вы, вы дадите мне согласие. Вы дадите мне согласие, а я дам вам власть! Я дам вам еще больше силы, я дам вам право на чудовищное бесправие! — его пальцы, сомкнувшиеся на коленях Николая Всеволодовича, посинели от напряжения.

— Да на что я вам?.. — с болью вскричал Ставрогин. — Разве противлюсь я тому, что вы делаете? Ничем я не мешаю вашему замыслу, и поклясться могу сейчас же, что впредь препятствовать не стану. Когда вы убивали Шатова, я смолчал, хотя первостепенно мог бы вас пристрелить, будто бешеную собаку!

— Потому я и у ваших ног, что вы смолчали, потому я здесь, что вы в безмолвии своем выказывали мне свое одобрение! Станете отнекиваться, дескать, ни в чем не согрешили? За каким чертом были бы вы здесь, в этой глуши, ежели вас не мучили бы свои собственные бесы? Будьте же разумны, прекратите уклоняться от того, к чему лежит сердце ваше, — Верховенский чуть ослабил хватку и, повинуясь сиюминутному порыву, резко положил голову на колени Ставрогина.

На какое-то мгновение недоумение отразилось в бледном лице, обрамленном черными волосами, и тут же покинуло его.

— Петр Степанович, — твердо произнес тот, будучи совершенно спокойным. — Послушайте меня, я говорю с вами безо всякого лукавства. Я не могу вам дать свое согласие: все дело в том, что я и впрямь нездоров. У меня галлюцинации, навязчивые состояния. Я укрылся в горах, дабы себя уберечь от внешнего влияния, которое раздражает мое здоровье. Ко мне приезжала матушка вместе с Шатовой, я им велел убираться прочь. И вам скажу тоже самое.

Верховенский вскинул голову, снизу вверх глядя на друга.

— Выпейте воды, — Ставрогин поднялся, проходя к окну, плеснул из чайника в стакан. Деревья мерно покачивались из стороны в сторону, и свежая зеленая листва колыхалась на ветвях, сверкая, будто малахитовые камни на солнечном свете. Зрелище завораживало.

Николай Всеволодович подал стакан Верховенскому, осевшему на пол.

— Вы единственный, перед кем я в ногах валяюсь... — со злобой сказал Верховенский, от стакана отворачиваясь. — Это точно, что я собака, грязь на ваших ботинках, от которой вы отмыться никак не можете. Крест ваш... прошу простить, что такими высокопарными словами... — с его уст сорвался смешок. — Ну, это было мое представление вам, так сказать, комедия в одном лице. Я никчемен... что я могу? Только быть вам ненавистным.

Через минуту он с привычной суетливостью собирался, надевал шляпу, брезгливо смахивал пыль с пиджака.

— Как вы до города?

— Пешком, — будто делая одолжение, откликнулся Петр Степанович. — Погода сегодня прелестная, даже в вашем захолустье свежо. Часа два-три, и я уже на вокзале. Что же, Ставрогин, приятно было свидеться. Какие, должно быть, жуткие ночи в горах!

Насвистывая, он пошел к двери; верно, за этим наигранным равнодушием было замаскировано разочарование и жгучая, почти детская обида; та читалась в каждом его движении, в искривленной, некрасивой улыбке, словно насильно растянутой на бескровных губах кем-то посторонним. Этот тщедушный, маленький человечек внушал жалость, но вместе с тем он внушал и расположение тоже.

— Вы желали моего одобрения, — глухо проговорил Ставрогин.

Верховенский развернулся на каблуках, приподнимая брови. Быстрыми шагами Николай Всеволодович подошел к нему, возвышаясь над субтильной фигурой черной, страшной тенью, и замолк, пристально вглядываясь в суховатое, острое лицо с пронзительными голубыми глазами. Никогда Петр Степанович не мог выдержать этого тяжелого взора; подаренный нынче и вовсе мог сравниться с каменной плитой, которую неторопливо опускали на его плечи. В испуге он отшатнулся, все еще не отводя головы, то ли потому, что не желал этого делать, то ли потому, что не мог противиться чужой воле, словно бабочка, нанизанная на иглу.

— Что вы смотрите так, — жалобно заныл Верховенский, — словно вот-вот вцепитесь в горло, голыми руками придушите... а может, и взаправду? — внезапно оживился он. — Хотите покончить со мной, чтобы я вас больше не третировал своими разговорами? Ай, ведь вы правы, чертовски правы, лучше идеи и не выдумаешь... искать меня не станут, в Женеве я никому не сдался.... а кто, спрашивается, сумеет догадаться, что я отправился сюда, к вам? Ха!.. О, Ставрогин, что же вы молчите, что вы стоите, будто истукан? — сквозь зубы прошипел Верховенский.

Ставрогин неожиданно схватил его за подбородок двумя пальцами, надавил на челюсть. Со стороны Петра Степановича не последовало никакого сопротивления, словно он действительно ожидал, что его примутся душить, и решил, что не имеет смысла уклоняться. Надо отметить, прежде подобного фатализма за ним не замечалось.

— Вы желали моего одобрения, — настойчиво повторил Ставрогин. — Так получите же его...

Губами он припал к горлу Верховенского, и тот вздрогнул; дальше были только совершенно постыдные для обоих секунды.

Через некоторое время Николай Всеволодович выпрямился, глядя на своего гостя по обыкновению бесстрастно. Как это было похоже на него! В сознании его не промелькнуло и мысли, что совершилось нечто поразительное.

Верховенский не дышал, прикрыв глаза и будто бы все еще пребывая во времени, что уже успело миновать. Под бледной кожей ходил кадык. Стрелка часов двигалась равнодушно медленно.

«...блудница, целовавшая ноги Владыки, душу свою очистила от скверны. Этот же, поцеловав, душу свою погубил. Она, целуя, список грехов своих разорвала, этот же, целуя, вычеркнул себя из книг жизни. О премудрость женщины! О неразумье ученика! Когда она целовала ноги Владыки, ангелы радовались и венец ей готовили, когда этот целовал — бесы радовались и сплетали веревку для повешения».

— Это, позвольте сказать, самое настоящее благословение, — Петр Степанович поправил на себе шляпу, и светлые волосы мазнули по щеке. — Вот уж ловко вы меня... признаться, не думал, что так оно... впрочем, это вы сейчас переменились, а раньше, пожалуй, я вернее всего мог такого ожидать.

Ставрогин кивнул.

— Собственно, я не смею вас больше задерживать, — Верховенский торопливо развел руками. — И сам не могу оставаться в стороне от всех дел...
Он, наконец, вышел из дома, своей суетливой походкой спускаясь по лестнице во внутренний двор, поросший травой. Николай Всеволодович уже приготовился запереться, как вдруг Верховенский обернулся; можно было увидеть его горящий, возбужденный взгляд.

— А я газетенку-то вам одну пришлю!..

_____________________________________________________________

[1] великолепный пейзаж (фр.)

@темы: фанфикшн, Достоевский Ф. М.: "Бесы"

Комментарии
2014-07-08 в 17:21 

Белый Якобинец
Мир сгинул, я должен тебя нести.
Прекрасно, совсем прекрасно. :heart::heart::heart:

2014-07-10 в 01:54 

wild--cat
А стера вису риё
О, мой любимый и самый что ни на есть каноничный пэйринг =) бесподобно.

2014-07-10 в 10:00 

Добренькая Фея
Жить - разве это не значит питать несокрушимую веру в победу?
Замечательная работа.!

2014-07-10 в 22:45 

рэй солнце. [DELETED user]
Chelsea Smile, вам уже выразила все свои благодарности, но все же еще раз огромное спасибо! :heart:

wild--cat, Добренькая Фея, мне очень приятно, merci! :love:

2014-10-05 в 15:25 

MashaELECTRA
«Из огня — жизнь, из света — магия»
Я уже полюбила этот пейринг *_*

2014-10-05 в 20:56 

рэй солнце. [DELETED user]
MashaELECTRA, я очень рада, что он вам по душе))

   

Русская Классическая Литература

главная